SidnaiRain
Зелёные звёзды.
Если бы я только знал, кто я.
Я думал, что знаю.
Несколько лет сна. Мерзкого сна, растянутого, пыльного, утомительного и предельно реалистичного. Без всякой внезапной жути, что лезет из кустов и выворачивает душу наизнанку, вызывает скачки адреналина. Нет, эта жуть была бы прекрасной. Но сон о рутине. О бытовухе. О лицемерии. Сон, где ты забываешь себя настоящего — и веришь, изо дня в день веришь всей этой...
Я все еще потерян. В моих руках — призрачные нити, ведущие к настоящему. Из пыльной реальности, растянутой, как непрожеванный кусок протухшего мяса. Быть добрым и открытым — предельно не мое. Это маска. Противоречащая подлинным чувствам, даже убивающая их! Мерзко, отвратительно... Я не могу жить в мире знающих обо мне. Я открываю душу — но открытое всегда не является сутью, оно лишь еще один занавес, которым можно махать перед окружающими. Блок. Всегда закрыто. Как бы ни открывался. Потому что в здравом уме открывать ничего не стану. А в настроении, когда веришь, что занавес — это и есть суть, и открываешься, не возникает мыслей, что открыто не все. Разве что навязчивый напряженный фон сигнализирует о том, что что-то не так. Но ты не понимаешь, что именно. Ведь ты не помнишь. Что под занавесом есть нечто важное. Что под ним — мы настоящие.
It's us.
Упущенная деталь. Это всегда мы. Не пытайся связать нас в одного. Многогранное сознание. Сейчас оно еще не до конца проснулось. Оно лишь вспомнило, что его нынешняя жизнь — сон. И ему стало очень, очень противно от осознания этого. Но он пока не выбрался. Он пока еще поддается на уловки, затягивающие его все глубже в зыбучие пески из пыли.
Чтобы мы — пусть сейчас это и больше "я", поскольку разделение на грани нужно начинать заново — были настоящими, нужно оставить снаружи фальшивку. Я не могу открыться Андрею. Возможно, могу лишь сказать о том, что никогда не вытащу вовне. Пол — совершенно неважен. Я не смогу быть снаружи. Не потому что я — парень. Но иногда... снаружи было бы удобнее быть им. Чем девушкой. Просто эстетичней. Личные вкусы, не более.
Мы не имеем пола. У нас нет возраста. Есть только отвращение к взрослым.
Я больше так не могу.
От постоянного лицемерия (в первую очередь врешь самому себе) даже голос стал пропадать. Конечно же я себя ненавижу. Такого, спящего, зомби. Наспех сотворенного голема для социальных контактов. Свою собственную раковину. Которая пытается косить под улитку, но недостаточно гибка — сломается, ее функция ведь защищать, скрывать тех, кто внутри раковины.
Не могу даже относиться к раковине как к чему-то живому. У нее нет личности. Она абсолютно рандомна, она никакая.
Призрачные нити в моих руках светятся разными цветами. И мышка на столе — связь, сигналы двух миров, будильник, что во сне кажется горном, предвещающим апокалипсис. Проснись. Проснись.
Скоро выкинет на новый уровень.
Единственное, где я могу жить — это тексты.
Стал бояться, что не смогу их закончить.
Раковина и не сможет.
Избавиться от бессознательного лицемерия и вранья самому себе — в первую очередь.
Главный балласт и тормоз.
Слабость и депрессия — первые признаки вранья.
Жизнь вовне — отвратительна, когда воспринимаешь ее всерьез. Забываешь, что раковина — всего лишь раковина. Принимаешь оболочку за суть.

Еще я боюсь. Боюсь потерять себя, и потому так сосредоточен на себе, что не уделяю должного внимания их личностям или наделяю слишком большим количеством собственных черт, принося в жертву их индивидуальность. Я — это важно. Важно разрешить свои проблемы. Главная из них — вера в свое собственное существование.
Наполниться.
Изнутри.
Стать целым.
Пусть на голову цветным и черным, эмоциональным и сумасшедшим, замкнутым и видящим пульсирующие синие сны, игроком и наблюдателем, каждым из них и создателем всех атмосфер — богом и другом, простым сновидцем-магом, чтецом древних текстов и изобретателем ощущений. Пусть тем, кто не знает, кто он-она-оно. Но тем, кто непременно чувствует. Как никто другой. Все цвета, все звуки и атмосферы. Вибрацию всего. Кому нравится это до последней капли крови. Кто влюблен в свои картины и хочет с ними переспать — отдать всю свою жизнь ради их существования.
Райан?
Мое спрятанное глубинное и настоящее я нашло отражение в Райане — том, каким я вижу его теперь, спустя годы. Мне очень нужна свобода, Райан.
Я пока не знаю, что с тобой делать. Ты не заложник моей сути. Но ты был дверью, отдушиной — еще тогда, как и все они. Мы, сами того не заметив, выросли вместе, да? Только тебе шестнадцать. Или пятнадцать. Или семнадцать. Как и мне, впрочем. Потерянные годы мы не будем считать. Провалы в памяти и ощущениях. Дни и годы, когда нас не существовало.
Мы есть, Райан. Я чувствую это как никогда ярко. Это знание зовет, пульсирует в груди и на кончиках пальцев. Мы — есть. И мы свободны, потому что руки снова в чернилах. Это наша кровь — черная, из которой все цвета, когда нарисованное солнце включится на потолке того полуразвалившегося дома. Она уведет тебя в лес по дорожке из сладкого дама, а я позову остальных.
Ты ведь тоже слышишь будильник?
До пробуждения совсем мало времени, и этот прекрасный азарт, разбирающий, когда понимаешь, что все вокруг — сон, и можно делать что угодно.
Я выбираю — быть.
И занавес сгорает в фиолетовом пламени.